Мурад Ахмедов

Фестиваль памяти поэта Расула Гамзатова

Оригинал взят у evkurov в Фестиваль памяти поэта Расула Гамзатова
В Москве в Центральном доме литераторов открылся фестиваль Дружбы народов памяти великого поэта Расула Гамзатова «Белые журавли России». Расул Гамзатов – гордость не только Дагестанского народа, но и всего Кавказа и всей России.
Фестиваль занимает особое место в литературной жизни России, создает благоприятные условия для общения и сотрудничества писателей и поэтов нашей многоязычной страны во имя пропаганды общечеловеческих ценностей, ведь произведения Расула Гамзатова пропитаны любовью к людям, земле, Родине и человечеству. Литературно-музыкальный фестиваль Дружбы народов “Белые журавли России”, на котором представлены мастера пера из многих регионов, стал знаменательным событием в культурной жизни России. Этот праздник дружбы и творчества, наряду с сохранением богатых традиций нашего искусства, вносит вклад в укрепление диалога между культурами.
Уверен, что фестиваль, авторитет которого с каждым годом растет, расширит сотрудничество, обмен опытом в направлении ведущих тенденций мировой литературы и окажет позитивное влияние на ее последующее развитие.

Мурад Ахмедов

10 лет назад 3 ноября 2003 года остановилось сердце Расула Гамзатова

image-04-11-13-11-28-1

10 лет назад 3 ноября 2003 года остановилось сердце Расула Гамзатова. Великий поэт занял предначертанное место в журавлином клину вечности. Яркая личность, символ эпохи, любимец миллионов. Поэт-философ, в сердце которого болью отзывались все беды этого мира:
Поэт обходить не научен беду,
А радости сами проносятся мимо.
И я – Ленинград в сорок первом году,
И я – в сорок пятом году Хиросима.
Так мог сказать только Гамзатов. Его поэзия стала лекарством от земных горестей. Поэт был открыт миру и мир открылся ему. А после ухода Гамзатова из жизни земной с нами остался его поэтический мир, прекрасный и безбрежный…

image-04-11-13-11-28-6
Мурад Ахмедов

Почтовая марка к юбилею Расула Гамзатова

29 июня в почтовое обращение выходит марка Почты России в серии «Кавалеры ордена Святого апостола Андрея Первозванного», посвящённая народному поэту Дагестана Расулу Гамзатовичу Гамзатову.

1-GAMZATOV-MARKA

Расул Гамзатович Гамзатов (1923–2003) — выдающийся аварский советский и российский поэт, публицист и политический деятель. Народный поэт Дагестанской АССР (1959). Герой Социалистического Труда (1974). Лауреат Ленинской премии (1963) и Сталинской премии третьей степени (1952), член ВКП(б) (с 1944).
В 1943 году вышла первая книга Гамзатова на аварском языке. Он переводил на аварский язык классическую и современную русскую литературу, в том числе Пушкина, Лермонтова, Маяковского и Есенина. Расул Гамзатович являлся членом редколлегии журналов «Новый мир», «Дружба народов», газет «Литературная газета», «Литературная Россия» и др. С 1951 года возглавлял писательскую организацию Дагестана. Депутат Верховного Совета СССР 6–8-го созывов (с 1962). Член Президиума Верховного Совета СССР (1962–1966, с 1971). Действительный член Петровской академии наук и искусств.
На почтовой марке изображены портрет Р.Г. Гамзатова и знак ордена Святого апостола Андрея Первозванного.
Дизайн: А. Дробышев.
Номинал: 15 р.
Размер марки: 50х37 мм, размер листа: 170х168 мм.
Форма выпуска: лист (3х4) из 11 марок и купона.
Тираж: 385 тыс. экз. марок (35 тыс. листов).
Мурад Ахмедов

С Днём Победы!

Орден Отечественной войны II степени
Мой дед, Анатолий Алексеевич Колюбакин, командир стрелкового взвода 239-го гвардейского Черниговского полка 76-й гвардейской стрелковой дивизии, гвардии лейтенант, русский, 1922 года рождения, член ВЛКСМ с 1938 года, в РККА с 1942 года, в 1942 году получил сквозное пулевое ранение. За участие в форсировании Днепра награжден Орденом Отечественной Войны II степени (№180 315).

Дедушка

Выдержка из наградного листа от 22 мая 1944 года за подписью Челябинского облвоенкома подполковника Карцева:
«В декабре 1942 г. на Калининском фронте товарищу Колюбакину А.А. с группой офицеров было приказано овладеть немецким дзотом, преграждавшим продвижение наших войск. Решительным броском, сняв часовых, группа овладела дзотом, проход частям был открыт.
В сентябре 1943 года на Белорусском фронте при форсировании реки Днепр товарищ Колюбакин А.А. в составе роты, ночью погрузившись в лодки, при поддержке артиллерии начал переправляться через реку, выскочив на противоположный берег с криком «ура» подразделение выбило немцев из своих окопов. Преследуя отступающих, захвачено много пленных и трофеев. На личном счету тов. Колюбакина имеется полтора десятка убитых солдат и офицеров немцев. За проявленные мужество и отвагу достоин награждения орденом «Красная Звезда»...

Наградной лист

8 сентября 1943 года 76-й гвардейская стрелковая дивизия выступила из района Орла под Чернигов. За трое суток непрерывного наступления она продвинулась на 70 километров и на рассвете 20 сентября подошла к деревне Товстолес, в трёх километрах северо-восточнее Чернигова, а затем, овладев городом, продолжила наступление на запад. Приказом Верховного Главнокомандующего от 21 сентября 1943 года № 20 дивизии была объявлена благодарность и присвоено почётное наименование Черниговская.

В ночь с 27 на 28 сентября 1943 года у старинного древнерусского города Любеч на участке около сел Мысы Репкинского района Черниговской области Украины и Комарин Брагинского района Гомельской области Белоруссии бойцы 239-го гвардейского Черниговского полка 76-й гвардейской стрелковой дивизии форсировали Днепр и закрепились на правом берегу реки.
http://www.litmir.net/br/?b=197765&p=76
http://militera.lib.ru/memo/russian/gorb_mg/07.html
http://www.warheroes.ru/hero/hero.asp?Hero_id=1765

Командир 76-й гвардейской стрелковой дивизии 61-й армии Центрального фронта, гвардии генерал-майор, Герой Советского Союза Александр Васильевич Кирсанов и вверенное ему соединение особо отличились при форсировании реки Днепр в Брагинском районе Полесской (ныне Гомельской) области Белорусской ССР. В ночь на 28 сентября 1943 года воины-гвардейцы дивизии под командованием генерала Кирсанова переправились через Днепр, захватили плацдарм и успешно отражали многочисленные контратаки превосходящих сил неприятеля.

В составе 1-го Белорусского фронта 17 июля 1944 года дивизия начала наступление северо-западнее Ковеля. 21 июля авангарды соединения с жестокими боями стали продвигаться на север, к Бресту. 26 июля войска, наступавшие с севера и с юга, соединились в 20-25 километрах западнее Бреста, окружив группировку противника. За выход на Государственную границу СССР и освобождение города Брест дивизия была награждена орденом Красного Знамени.

P.S. Огромное спасибо сайту «Подвиг народа» (http://www.podvignaroda.ru/?n=46257958), благодаря которому я узнал подробнее о подвигах своего деда.

Письмо дедушки с фронта (отрывок):

«Сегодня получил твое письмо от 24-го числа. Ты не представляешь как приятно получить твою весточку. Моя жизнь идет все так же однообразно и пока спокойно. Правда иногда доносятся звуки разрывов немецких снарядов дальнобойной артиллерии или бомбежки соседних лесов на ближних подступах к переправе через Днепр. До Днепра не особенно далеко, километров 5, а там за Днепром, куда мы отбросили противника на таком же расстоянии идут бои. Немцы пытались нас не раз контратаковать, но были отбиты (это когда я еще был в боях). А пока отдыхаем, набираем силы для дальнейшей схватки. В общем я прошел Украину, зашел на землю Белоруссии (а она начинается за Днепром) и теперь снова вернулся пока отдохнуть на Украину. Те зверства, которые немец чинил перед отступлением, даже трудно описать. На своем пути он сжигал все до одной деревни, жителей, скот угонял с собой, расстреливал, бросал в огонь детей. Но за это он крепко поплатится... 12октября 1943 года»

Письмо с фронта

Днепр в районе села Мысы. Слева Беларусь, справа Украина.

Днепр в районе села Мысы_Слева Беларусь_Справа Украина

Боевой Орден Отечественной войны II степени (номер 180 315),
который мой дед Анатолий Колюбакин получил за форсирование Днепра...

Орден

Бабушка Нина с дедушкой Толей и мамой...

Бабушка с дедушкой и мама

Спасибо деду за Победу! Я на руках у дедушки. 1977 год...

Я на руках у дедушки
Мурад Ахмедов

Дагестан мой былинный...

Расул ГАМЗАТОВ

*   *   *


Мне ль тебе, Дагестан мой былинный,

Не молиться,

Тебя ль не любить,

Мне ль в станице твоей журавлиной

Отколовшейся птицею быть?

Дагестан, все, что люди мне дали,

Я по чести с тобой разделю,

Я свои ордена и медали

На вершины твои приколю.

Посвящу тебе звонкие гимны

И слова, превращенные в стих,

Только бурку лесов подари мне

И папаху вершин снеговых!
 
Wordle: Дагестан мой былинный
Мурад Ахмедов

Сегодня исполнилось бы 90 лет моему деду - Анатолию Алексеевичу Колюбакину

Анатолий Алексеевич Колюбакин

Сегодня исполнилось бы 90 лет моему деду - Анатолию Алексеевичу Колюбакину, честному человеку, ветерану войны, достойно прожившему свою жизнь и каждый день подававшему мне пример... Он был образцом человеческой порядочности... Если бы я не видел его воочию, то, кажется, даже не мог бы поверить, что в реальной жизни могут быть такие люди... Спасибо тебе дедушка, что ты был! Ты будешь для меня примером человечности, стойкости и мужества всегда!
Мурад Ахмедов

О статье Марины Ахмедовой и не только...

Оригинал взят у ahmedova52 в О статье Марины Ахмедовой и не только...

Сегодня получила письмо от известного литературного критика Вадима Дементьева, старого друга Расула Гамзатова, человека давно и искренне любящего Дагестан. Письмо это открытое и предназначено главному редактору еженедельника «Литературная Россия» В.В. Огрызко. Именно потому,  что оно открытое,  я беру на себя смелость опубликовать его в своем ЖЖ, так как оно имеет непосредственное отношение ко мне и тому, что я пишу. А Вадима Валерьевича хочу поблагодарить за такую неожиданную, но очень важную для меня поддержку. Надеюсь, что у редакции еженедельника «Литературная Россия» найдется мужество опубликовать эти правдивые строки на своих страницах.


ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО В.В. ОГРЫЗКО

Dementyev Vadim

Знаешь, Вячеслав Вячеславович, о чем я подумал, читая статью Марины Ахмедовой (http://litrossia.ru/2012/45-46/07580.html), – не покаяться ли тебе?  Ну, сделай ты это прилюдно, попутал, мол, рогатый, устал я за газету бороться, весь изнервничался, стал злым и непокорным… найди сам хорошие и простые слова. Тебя простим, и ты, как главный редактор, сохранишь хоть какое-то к себе уважение.

Зачем ты так несправедлив по отношению к старикам?  Знаю, что ты здесь ответишь, – и это будут легкие и торопливые слова, а тебе самому давно пора сказать слова тяжелые, что за нас и сделала Марина. Мы все долго молчали. Расул Гамзатов – не первый и не последний, кого ты нагло оскорбляешь в газете (http://litrossia.ru/2012/45-46/07579.html). Подлое время, и ты его прекрасно выражаешь.


pisateli_09_1993_15_21_

Ты печатал мои статьи о Гамзатове, даже давал за них ежегодные премии, но почему не подтягивал в верстке к ним, как гири, свои нынешние «разоблачения», не тыкал мизинчиком: «А дядька-то голый»?!

Вот и Сергей Викулов. Зачем ты и его в своей статье в первом же предложении злобно мазнул?! Мои вологодские братья-писатели смолчали, наверно, и не читают «ЛР». И «Наш современник» смолчал, а если бы ответил, ты также бы разделал и Куняева. Ты превращаешься в коверного, который льет краску, аспидно черную, на свою же голову. Смеяться ли над тобой?..

А вот Марина Ахмедова не смогла. И в своем пафосе, где-то и наивном, но провинциально открытом, без столичных выкрутасов, она тебя, Вячеслав Вячеславович, честнее, чище, красивее. Всё, что она пишет, это правда, и не спорь с ней, хоть здесь промолчи, не цепляйся, как ты любишь делать.

Ты вообще взял на себя привычную для нынешних времен роль «разоблачителя» всего и всех. Ты этим бравируешь. Но за тобой газета, наша газета, и мы ее тоже от тебя должны защищать. Потому что ты роешься в могилах, сдираешь с ветхих одеяний ордена и медали, несешь их на рыночное торжище. Сам знаешь, как это называется. И никогда в исторических советских десятилетиях никто тебя не поддержит, и ответят оттуда так, как Асеев написал о твоем забытом предшественнике: «Вот тут-то и возник в литературе с цитатою луженой на губах, с повадкой волка, но в овечьей шкуре литературный гангстер Авербах».

Вадим ДЕМЕНТЬЕВ,

друг Викулова и Гамзатова


Мурад Ахмедов

Литроссия мне друг, но истина дороже… (Часть 2)

Оригинал взят уahmedova52в Литроссия мне друг, но истина дороже… (Часть 2)

Мифы о поэте Адалло или история затянувшегося предательства... (Часть 2)

НАЧАЛО ЗДЕСЬ:

http://akhmedof.livejournal.com/9996.html

Расул Гамзатов, человек не предавший своих идеалов, по-разному относился к дагестанским младополитикам новой российско-дагестанской Смуты… Не отвергал их поначалу, а пытался понять… Он хотел разобраться в том, что происходит с Россией и Дагестаном, со всеми нами… Куда мы идем? Именно этому он и посвятил свою поэму «Черный ящик», а не олигархам, как об этом язвительно пишет Огрызко («… он в свои преклонные годы потерял всякий стыд?! Его-то кто на склоне лет заставлял пропеть оду местным олигархам, сколотившим сумасшедшие состояния на разграблении соплеменников?!»).

А читал ли сам Огрызко эту поэму?.. И где же это он там оду узрел?.. Смятение, растерянность, тягостные раздумья о Дагестане и страх за его будущее… Я переводила эту вещь и хочу спросить у профессионального литературоведа Огрызко, соответствуют ли эти строки жанру оды:

«Опять в королевстве у нас нелады:

То ль в Датском, то ль тоже на Д?..

И пахнет здесь гнилью, и привкус беды,

Как воздух незримый, везде.

Гаджи, ты – не Гамлет,

И я – не Шекспир,

Но жутко бывает порой,

Что тысячу лет не меняется мир

В привычке своей роковой.

О, грёз мышеловка! О, жизни капкан!

О, мутные очи судьбы!

Любовь на поминках – и только строка

Правдива еще, может быть.

Но озеро наших надежд заросло

Болотною ряской давно.

И эху Кавказа, что вдаль унесло,

Вернуться назад не дано.

Оно на бесчисленных похоронах –

Ему теперь не до меня…

И только один всемогущий Аллах

Способен все это понять».

Или, может быть, эти строки поэта отдаленно напоминают оду:

«Откуда в стране нашей этот разбой,

Всеобщее это распутство?

Пусть чёрное солнце зайдет за горой

И красное выглянет утром.

И чтобы оно с акушинских холмов

Затем добралось до гимринских…

Земля Шамиля, как твой жребий суров,

Но подвига нет ведь без риска!

На весь мир кричал я: –

О, мой Дагестан!..

Теперь же я нем, словно рыба.

Чего же боюсь я?.. А, может, я стар

И делать не смею ошибок?

А если чужой он? То чей же тогда?..

Крамольные думы опасны.

И все же о нем, о родном, как всегда,

Тревожусь, Гаджи, ежечасно».

Да, эта поэма посвящена Гаджи Махачеву, но не олигарху (которым он, к слову, никогда не был), а политику, едва-едва начинающему свою карьеру… И Расул именно с ним делится своими тревогами и сомнениями. Но это его право – человека и поэта…

Странно, что русского публициста, главного редактора «Литературной России», так по-гэбэвски пристально всматривающегося в гамзатовскую биографию, нисколько не смущает тот факт, что Адалло Алиев был заместителем Шамиля Басаева (ярого врага нашей страны), с которым поэт демонстративно красовался на многих документальных фотокадрах, и международные банды которого, в том числе и благодаря призывам Адалло, пришли в Дагестан.

Я хорошо помню волну гнева дагестанской молодежи, выразившуюся в расклеенных на столбах доморощенных листовках с текстами: «Смерть предателю Адалло!». Наверное, не о такой славе мечтал «обиженный пиит». И его отъезд в Турцию был вовсе не пятилетней эмиграцией (как об этом деликатно пишет Википедия), а скоропалительным побегом от расплаты за содеянные ошибки.

Меня умиляет одно свойство общее для всех российских либералов – свое предательство Отечества, идеалов, друзей (например, кубинцев и сербов) выдавать за некий духовный подвиг… Но еще больше удивляет яростная нетерпимость всё тех же разномастных либералов абсолютно не считаться с чужими взглядами и мнениями, если они не соответствуют их представлениям об окружающей нас действительности…

Поэтому мне смешно слушать все эти огрызковские обвинения в адрес Расула тогда, когда многие наши журналисты и писатели не избежали искушения публично льстить президентам, мэрам и депутатам всех уровней ради выживания своих газет и прочих изданий. Я бы и конкретные имена могла назвать, да, как говорили древние: «Sapienti sat – умный поймет»… Потому не судите, да не судимы будете…

И еще не могу промолчать об одной возмутительной вещи в статье Огрызко – говорить от имени покойных (что они, беззащитные, подтвердить или опровергнуть, увы, уже не смогут). Это вообще стало правилом «нехорошего тона» многих новоиспеченных российских борзописцев. Великие «тени» беспардонно привлекаются ими для собственных личных разборок, дабы свести счеты с теми или иными неугодными людьми. Чего стоит только эта сентенция: «Твардовский после своего вынужденного ухода из «Нового мира» рассказывал своему бывшему заместителю Алексею Кондратовичу: «Что вы говорите о Расуле? У него свои переживания. Спрашиваю, почему мрачен, чем недоволен. Он: «Ты понимаешь, в правление не выбрали [Я удивился, выбрали же, не могли не выбрать. В таких случаях А.Т. начинает яростно спорить. Я проверил потом: конечно, выбрали, но не сделали секретарём правления – вот в чём беда. – Ремарка Кондратовича]».

622723_544874375525918_1950116874_o

А беда-то на самом деле в том, что у Твардовского подобных воспоминаний вы нигде не найдете… А отыщете совсем другие тексты, сказанные в адрес Гамзатова, например, этот: «Такое поэтическое явление, как Расул Гамзатов, не укладывается в обычные слова. Это явление очень своеобразное и величавое»… Не говоря уже о целой приветственной речи, прочитанной Твардовским во время вручения Гамзатову Ленинской премии. Всем известно, что поэты дружили и не раз бывали в гостях друг у друга (и в Москве, и в Дагестане). А если эти воспоминания Кондратовича имеют место быть, то они прежде всего направлены не против покойного Гамзатова, а против покойного Твардовского, которого человек, работавший рядом с ним, уже после его смерти делает двурушником и лицемером. Не хотела бы я иметь такого «преданного» соратника…

Впрочем, это не в меньшей степени относится и к самому автору статьи, вещающему от имени покойного Юрия Кузнецова: «Гамзатов долго уговаривал Кузнецова заглянуть к нему в дом. Но не потому, что он так сильно уважал московского гостя. Нет, причина была другая. Гамзатов, как и весь читающий Дагестан, прекрасно знал вес и значение Кузнецова в писательском мире. Поэтому его одолевал страх. Ведь отказ именитого москвича посетить его дом в Дагестане могли воспринять как намёк на грядущее падение многолетнего председателя местного союза писателей. Кузнецов всё это отлично понимал и не стал расстраивать аксакала».

615828_544901935523162_2141446677_o

Думаю, Кузнецову, будь он жив, пришлось бы не по душе такое вольное толкование его мыслей и поступков. Как большой поэт он не мог не уважать другого большого поэта, пусть даже и не близкого ему по духу. Кроме того, великие люди не бывают мелкотравчатыми злюками. На то они и Великие!

Вместо Р.S. Я всегда любила «Литературную Россию», была ее преданным подписчиком (даже сейчас в эру Интернета) и не один год знаю ее главного редактора Вячеслава Огрызко. Помню, как он впервые приехал в Дагестан совсем еще молодым человеком (кажется, это было в конце 80-х), чтобы взять интервью у Расула Гамзатова, который в те годы был членом редколлегии этого писательского еженедельника.

Гамзатов, всегда радушно принимающий издалека приехавших гостей, с особой радостью принял и Вячеслава, который был тогда, если не ошибаюсь, заведующим отделом поэзии Литроссии.

В конце 90-х Вячеслав, будучи уже зам. главного редактора газеты, стал чаще приезжать в столицу Дагестана и всегда был нашим дорогим гостем. Сколько всего было говорено-переговорено. Гамзатов тогда уже сильно болел, но всё же всегда находил время для дружеской беседы у себя в кабинете или дома. Работая рядом с ним с конца 70-х прошлого века, в начале 2000-х я стала его заместителем и не понаслышке знаю о его мыслях и чаяниях той поры, о его творческих исканиях и философских раздумьях. Он никогда не был паинькой ни в жизни, ни в литературе, ни в отношениях со своими друзьями и коллегами. Иногда горячился, спорил, обижался и обижал… Бывало, и я с ним ссорилась, как и другие. Но он умел прощать и просить прощения. Умел каяться, если был виноват, и признавать свои ошибки. И в этом великодушии он был величественен.

53676_261379897317635_1859352250_o

Мудрец, острослов, дипломат… Он любил людей, Дагестан и Россию. Истинно любил, как человек, действительно думающий о будущем своей многострадальной Родины. Его любимым рефреном в последние годы жизни стала фраза: «Дагестан добровольно к России не присоединялся и добровольно из нее не выйдет». Его стихи последних лет достигли такой глубины, которую еще по-настоящему не осмыслили его современники. Его поэзия (исторические и героические поэмы, сказания, легенды, любовная и философская лирика, надписи, письмена и тосты) еще долго будет востребована и любима российскими читателями, ибо в ней бьется искреннее поэтическое сердце Человека, любившего Человечество, Гражданина, любившего Отечество,  Горца, любившего Дагестан.

«Ты прости меня, горная родина,

Что тебе я служил не сполна.

Миллионы дорог мною пройдены,

А нужна была только одна.

Тот цветок, что сорвал на вершине я,

У подножья увял уж почти...

Путь мой долгий отмечен ошибками,

Но другого не будет пути.

Колесо мое вниз уже катится,

Где зияет, грозя, пустота,

И в тумане от глаз моих прячется

Моей робкой надежды звезда.

Но не стану просить я Всевышнего

Мои годы земные продлить.

Много в жизни наделал я лишнего –

Ничего уже не изменить.

Где те четки, что маму тревожили

И печалили вечно отца?

Столько лет пересчитано, прожито,

Все равно нет у чёток конца.

Свой намаз совершаю последний я,

И ладони мои, как шатер.

Всемогущий Аллах, на колени я

Ни пред кем не вставал до сих пор».

Бог тебе судья, Вячеслав! Не знаю, чем лично тебя обидел Расул Гамзатов, но в последние годы ты превратил свою газету в площадку сведения счетов различного рода непризнанных никем и нигде поэтических пигмеев с этим могучим Гигантом, чье бессмертие уже не оплевать никакими злобными статейками.

Р.S. Памятуя, что прежнюю мою статью, написанную для Литроссии (ответ на очередной поклеп), Вячеслав Огрызко так и не опубликовал, хотя очень гордится плюрализмом в своей газете, я решила разместить эту статью на официальной странице Литроссии в Фейсбуке и в Живом Журнале. Если эта газета предоставляет возможность для публикации разных мнений, то может ее перепечатать у себя, но только без купюр (помнится, для сонма очернителей Гамзатова были предоставлены целые развороты газеты, причем, с продолжением).

3 ноября 2012 года

Марина АМЕДОВА

Мурад Ахмедов

Литроссия мне друг, но истина дороже… (Часть 1)

Оригинал взят уahmedova52в Литроссия мне друг, но истина дороже… (Часть 1)

Мифы о поэте Адалло или история затянувшегося предательства... (Часть 1)

247337_529516823728340_2138976941_n

Сегодня день памяти Расула Гамзатова… Человека, с которым я проработала бок о бок 25 лет… Поэта, которому я перевела на русский язык книгу стихов и поэм… И о котором прочитала недавно ядовитую клевету в статье писателя, коего считала своим другом и другом Дагестана… Собственно говоря, статья главреда Литроссии Вячеслава Огрызко «Больше, чем донор» http://litrossia.ru/2012/40/07448.html (Литроссия № 40, 05.10.2012 г.) посвящена будто бы и не Расулу Гамзатову, а переводам горячо мной любимого русского поэта Юрия Кузнецова. Но в статье этой есть так много абсолютно неправдоподобной отсебятины, направленной на очернение памяти Расула Гамзатова, что я не могу молчать… Тем более, что речь в этой статье идет о тех жизненных и литературных событиях, участницей которых была я сама (в то время как В. Огрызко еще был студентом московского пед. института).

В начале 80-х годов я перевела на русский язык книгу стихов аварского поэта Адалло Алиева «Гляжу – не нагляжусь», за перевод которой, кстати, стала лауреатом премии Комсомола Дагестана. В книгу эту, к слову, вошли коммунистическо-революционные поэмы Адалло, о которых впоследствии он старался нигде не упоминать. А если и упоминал, то только в таком контексте, что, мол, некие тайные силы заставляли тогда писать советских поэтов о партии и революции, а без этого их книги якобы вообще не печатали. Этот миф я слышала не только от Адалло. Ведь им очень легко прикрывать собственную беспринципность. Но, тем не менее, я знаю многих поэтов (русских и дагестанских, талантливых и не очень), которые ничего подобного не делали и все-таки время от времени издавали свои поэтические сборники. К таким поэтам я отношу и себя, потому как в конце 70-х не вступила в партию по убеждению (хотя была рекомендована в ее ряды еще студенткой Литинститута своим руководителем Евгением Долматовским), а в начале 90-х, по убеждению же, стала сочувствовать этой гонимой и хулимой партии.

познакомилась с Адалло в 1979 году. Вместе с ним (тогда еще коммунистом) мы работали в Союзе писателей Дагестана (одно время даже сидели в одном кабинете), дружили семьями, часто встречались, спорили, ссорились и мирились. Мне был близок его бунтарский дух, но иногда огорчали неожиданные и резкие экстремистские выпады против России и русских, на защиту которых я всегда яростно вставала. Эта ярость, к слову, охлаждала националистический пыл Адалло. При этом он уже примиренческим тоном говорил, что просто хотел проверить мой патриотизм. Только в 1999 году я поняла, что в 1979 поэт бесстыдно лукавил. Его ненависть к России была абсолютно искренней и закоренелой.

Безусловно, Адалло был талантливым поэтом, хотя и чрезмерно амбициозным. Он относился к породе тех людей, которые в своих неудачах всегда пытаются обвинить других и непомерно завышают свои собственные заслуги перед человечеством.

После издания книги Адалло «Гляжу – не нагляжусь», я стала переводить подборку его лирических стихов для новой книги «Алмазное стремя» (она вышла на русском в 1983 году в московском издательстве «Современник»). Редактор этой книги Виталий Мухин со своей женой Аней Большаковой приезжал к нам тогда погостить в Махачкалу. Именно он попросил Юрия Кузнецова перевести для сборника Адалло несколько стихотворений (тогда это было очень престижно для любого национального поэта). Ни для кого не секрет, что в 80-е годы многие переводчики (в том числе и весьма посредственные) охотились за рукописями национальных писателей, которые были включены в тематические планы московских издательств, а значит, сулили неплохой гонорар. Чаще всего львиная доля подстрочников доставалась друзьям редактора книги какого-либо национального автора. И, увы, эти друзья не всегда были отмечены Божьим даром. Чаще они гнались за количеством строчек (то бишь, рублей).

Огрызко пишет в своей статье, что Адалло долго не везло с переводчиками… Видимо, ему до сих пор неведомо, что это самый излюбленный миф, распространяемый всеми амбициозными национальными авторами, не достигшими той славы, на которую они рассчитывали в своих тайных мечтаниях. Из этого мифа впоследствии вырос и другой миф, что выдающимся поэтом Расула Гамзатова сделали его переводчики. Отчего же они не сделали выдающимися других северокавказских поэтов, чьи стихи, кстати, тоже активно переводили в 60-80-е годы прошлого века. Загляните в любой поэтический сборник той поры и вы найдете там замечательные переводы Липкина и Гребнева, Козловского и Хелемского… Однако, эти переводы не принесли мировой славы авторам национальных текстов. Я вовсе не хочу никого обидеть. И до Гамзатова и после в Дагестане была целая плеяда ярких и интересных поэтов, сказавших свое веское поэтическое слово… И все же им не удалось выйти за рамки своей национальной поэзии и затронуть такие струны человеческой души, которые отозвались бы в сердцах читателей всей страны и целого мира. И у Адалло вы найдете переводы таких высококлассных переводчиков, как Плисецкий, Куняев, Кузнецов… Эти переводы безупречны, но они так ничего и не изменили в общем контексте творчества Адалло Алиева. Кстати, у Адалло в поэтической среде и сегодня немало последователей побитого молью мифа о неудачно подобранных переводчиках. Эти амбициозные поэтические бонапартики постоянно пытаются оправдать свою профессиональную несостоятельность и творческую серость некими безвестными врагами (впрочем, чаще всего намекая на ставшего в их устах демоническим Расула Гамзатова), которые их не «пущали» в большую литературу и всячески им вредили.

Еще один миф, распространяемый жалкими завистниками большого Поэта. Мол, мешал, гноил и даже иногда кое-кого устранял, дабы не было рядом ни одного достойного конкурента.

За четверть века работы с Гамзатовым, я не помню ни одного случая, когда бы он не помог начинающему автору, не подбодрил его, не подсказал что-то очень важное, не поддержал материально… Он, безусловно, не был ангелом с крылышками, но доброго людям сделал немало, и особенно литературной молодежи. Например – талантливому аварскому поэту Магомеду Гамзаеву, чьи стихи также замечательно перевел Юрий Кузнецов. Помогал он и Адалло, который был младше его всего на 9 лет.

По рекомендации Союза писателей Дагестана, председателем которого был Расул Гамзатов, «обиженный» Адалло поступил в московский Литературный институт. И от Союза писателей Дагестана «ущемлённый» аварский поэт получил огромную (по тем временам, да и по нынешним тоже) трехкомнатную квартиру с видом на море, где благополучно проживает и сейчас. Именно ему Гамзатов доверил руководить секцией аварских писателей после ухода из жизни народного писателя Дагестана Мусы Магомедова и дал отдельный кабинет, в то время, как другие руководители национальных секций ютились в меньших помещениях по двое и по трое. Адалло купил машину и построил капитальный гараж тогда, когда для других это было неосуществимой роскошью. Он регулярно издавал книги в Махачкале на родном языке и в Москве – на русском, получая немалые гонорары. Отдыхал в престижных домах творчества и пользовался всеми благами той писательской жизни, которую почти задарма давала в те времена столь нелюбимая поэтом советская власть. Но, по-видимому, тайные амбиции требовали большего… Всесоюзной, а лучше мировой славы, которую, по его мнению, незаслуженно получил его старший собрат по перу. Везунчик Гамзатов, коему и переводчики попались хорошие и любовь читателей валом валила, как из рога изобилия. Ну как же перенести это все талантливому, но желчному человеку, который и написал-то не так уж и много, по сравнению с кумиром ХХ века… Тот десятитомники издает, а у этого и на один том еле наберется, да и то, если все революционно-партийные поэмы в него включить.

Вот и Огрызко пишет: «Поэт всегда видел себя только первым»... Мечтать не вредно и не трудно… Трудно стать первым, а еще труднее им остаться.

Мне довелось работать со многими подстрочниками Адалло, как и с подстрочниками Кадрии и других талантливых дагестанских поэтов. И не было в них ничего такого глобально-философского, чтобы подняло поэзию Адалло Алиева на недосягаемую высоту. И даже совершенные переводы Юрия Кузнецова не спасли его творчество в целом:

«На высокой вершине

Я воду прозрачную пил.

Среди света и сини

Я слезы горючие лил.

Под ногами открылась

Свистящая бездна моя

И в глазах помутилось,

И горько я плакал друзья».

Не понимаю, почему автору статьи эти довольно банальные поэтические раздумья кажутся необыкновенно гениальными, но он с пафосом достойным лучшего применения продолжает: «…благодаря Кузнецову Адалло открылся русскому читателю как поэт философского склада ума. И в этом он оказался сильнее Гамзатова, которого власть ещё в 1950-е годы выбрала на роль первого поэта Дагестана. Одно не учли Адалло и Кузнецов – деловую хватку Гамзатова и его ближайшего окружения. Гамзатов оказался опытным царедворцем и искушённым интриганом. Он всегда хотел быть на олимпе только один. Став ещё при жизни своего рода витриной Дагестана, поэт зорко следил за тем, чтобы рядом не появились мощные конкуренты. Одних он убирал со своего пути ничем не прикрытой травлей в печати, других развращал незаслуженными почестями, вокруг третьих организовывал заговор молчания. Так, до сих пор в точности неизвестно, что в 1979 году произошло с ногайской поэтессой Кадриёй, которая первой в дагестанской поэзии коснулась многих ранее запретных тем. (К слову: после трагической гибели Кадрии место первой поэтессы Дагестана попыталась занять Фазу Алиева, но это ей не удалось, из неё получилась всего лишь официальная писательница, в доску своя для большого начальства, но не интересная даже аварскому народу)».

Я не знаю, с какого дуба рухнул, выражаясь языком современной молодежи, автор этой злобной и маловразумительной тирады, но ближайшим окружением Расула Гамзатова в тот отрезок времени, о котором он пишет, были среди прочих и вышеупомянутые Адалло и Кадрия, поэтесса, для творческого возвышения которой Гамзатов сделал очень много, помогая издавать ей книги и включая ее во все писательские делегации. Да и Адалло, кстати, ближайший сосед Кадрии по престижному писательскому дому тоже не был обделен материальными благами тогдашней жизни. А о запретных темах в дагестанской поэзии, которых, по версии Огрызко, якобы коснулась Кадрия, просто смешно говорить. Я перевела Кадрие целую книгу стихов, в которых преобладала лирическая тема, хотя и с оттенком трагизма (в Литинституте мы жили с ней в соседних комнатах, и обстоятельства ее жизни мне были хорошо известны). Никакой оппозиционности в ее стихах не было и близко, да и не могло быть, потому что Кадрия была обласкана судьбой не меньше самого Расула Гамзатова. А ее трагическая гибель (никак не связанная с ее литературной деятельностью) стала впоследствии разменной картой для разного рода окололитературных негодяев и сплетников.

Что же касается Олимпа (который, кстати, пишется с большой буквы), то Расул Гамзатов, действительно взойдя туда в очень молодом возрасте, никогда не забывал ни о своих старших собратьях по перу, ни о младших. Он был инициатором многих Дней литературы в Москве, Ленинграде, Волгограде и других городах и союзных республиках страны, куда ездил с огромными делегациями дагестанских писателей и деятелей культуры, не упуская из виду ни одной дагестанской национальности. Он был человеком с мощным чувством державности. И это многих раздражало. Особенно тех, кто в эти делегации не попадал (но нельзя же было включить в них всех писателей Дагестана).

Особенно меня рассмешил пассаж Огрызко в адрес Фазу Алиевой, попытавшейся по его мнению после смерти Кадрии занять первое место среди дагестанских поэтесс. К сведению автора (в целях его элементарного просвещения), Фазу Алиева уже в 1961 году была членом Союза писателей СССР, а в 1968 – народной поэтессой Дагестана, главным редактором журнала «Женщина Дагестана» и председателем Дагестанского отделения Всесоюзного Комитета защиты мира. Ее известность в СССР была настолько велика к середине 70-х годов, что завидовать юной талантливой выпускнице Литинститута Кадрие, тогда еще мало кому известной поэтессе, Фазу не было никакого смысла. Скорее уж наоборот…

В своей статье (якобы о переводах Ю. Кузнецова) главред «Литроссии» не столько занимается анализом творчества Адалло (это было бы слишком проблематичным делом), сколь рисует нам его революционно-мифологический портрет: «Адалло стал одной из жертв интриг Гамзатова. Используя связи в Москве и Дагестане, Гамзатов, ставший в эпоху брежневского застоя к началу 1980-х годов несменяемым руководителем Союза писателей Дагестана, зачастую творил что хотел, и никто не мог ему и слова поперёк сказать. Лишь Адалло неоднократно пытался публично осадить зарвавшегося царька и призвать его к ответу. Но поэту тут же давали отлуп: мол, на кого замахнулся».

Да, Гамзатов действительно использовал свои связи в Москве по полной программе, построив для писателей два жилых дома по спецпроектам, где в то время получили квартиры все крупные дагестанские авторы. Да, ему действительно слова не могли сказать поперек в московском Литинституте, куда по его рекомендации поехали учиться многие начинающие литераторы (почти 80% профессиональных дагестанских писателей закончили Литинститут). Да, это «царёк» Гамзатов помогал добывать средства для ликвидации последствий землетрясения в республике, устраивать больных дагестанцев в лучшие московские клиники… Это он добился открытия в Дагестане литературных журналов (в том числе и детских!) на всех национальных языках. Что было не только важным событием в культурной жизни республики, но еще и появлением многих рабочих мест для профессиональных дагестанских литераторов (со стабильной зарплатой и немалыми гонорарами). Кстати, одно из этих мест (редактора аварского детского журнала «Соколенок») благополучно занял именно Адалло Алиев («бедная жертва гамзатовских интриг!»).

А по поводу мифической смелости Адалло по отношению к Расулу Гамзатову, которого он якобы призывал к ответу, у меня вообще нет слов. Я думаю, гораздо больше сказали бы о том времени фотографии давно минувших лет, на которых рядом с «литературным тираном» Гамзатовым запечатлен весьма почтительный и вежливый Адалло Алиев.

176950_544874225525933_147498825_o

Он бы и оставался таким же почтительным, если бы не грянул 1991 год… Именно после развала Советского Союза, который в отличие от Гамзатова и Кузнецова, Адалло приветствовал всей душой, он почувствовал, что пришло его время…

Об этом времени Расул Гамзатов вскоре напишет:

«Наступило время шарлатанов

И заполонило магистраль»…

С каким торжественным почтением Огрызко пишет о Ю. Кузнецове: «он никак не мог понять, в какую пропасть катилась вся страна. Распад Советского Союза поэт переживал как страшное личное горе. Вдова Кузнецова рассказывала, что муж одно время по ночам даже плакал. Кузнецов – поэт с трагическим мироощущением – даже после всего случившегося долго не мог смириться с развалом советской державы»…

Но тоже самое (и это могут подтвердить все люди, близко знавшие Гамзатова) можно было бы сказать и о Расуле Гамзатове… Слово в слово… Поэт, всей душой любивший свою многонациональную Родину, до конца дней своих не смог смириться с ее крахом. Он был верен себе во всем… И не предал ни Родины, ни своих убеждений, даже своих заблуждений не предал… Покаялся, но не проклял того, что для него было свято в его юные годы… И партбилета не бросил, и в другие партии не побежал записываться (а уж как его «окучивали» со всех сторон по этому поводу, я видела воочию).

В отличие от Адалло, у которого, по словам Огрызко, «обиды накапливались даже не годами – десятилетиями. А в конце горбачёвской перестройки, когда власть вожжи несколько отпустила, недовольство вылилось в протестное движение, тут же приобретшее национальную окраску».

Обиды на кого?.. На государство, на Россию, которая его, простого аульского паренька, да еще с судимостью, выучила сначала в махачкалинском педагогическом, а потом в московском Литературном институте?.. На Союз писателей СССР, на Расула Гамзатова, благодаря которым он получил прекрасное благоустроенное жилье, стабильную работу, возможность отдыхать в элитных домах творчества, издавать книги в республиканских и столичных издательствах, стать известным в Дагестане писателем?.. На партию, куда он охотно и добровольно вступил (я утверждаю это как человек добровольно не вступивший в ее ряды), когда это было ему нужно?.. На других дагестанских писателей, которым в отличие от Расула Гамзатова не сделал ничего хорошего, а на иных еще и строчил жалобы в высокие инстанции (один из фигурантов этих жалоб, народный писатель Дагестана, слава Богу, еще здравствует)?.. На жизнь, которая отмерила ему то, что он заслуживал, а не то, чего хотел?..

Просто настал смутный 1992-й… И «все обиженные и оскорбленные» почуяли запах безвластия, на обломках которого можно было наконец-то удовлетворить свои непомерные политические и иные амбиции… Именно в это время Адалло Алиев демонстративно положил на стол свой партбилет и громогласно отказался от членства в Союзе писателей СССР. Что же, всем известно, кто первым бежит с тонущего корабля… И Адалло всего лишь пополнил ряды огромной армии либерал-предателей, неожиданно осмелевших после развала могущественной страны. Попробовал бы он выйти из рядов КПСС в 1982 году, как это сделал мой отец за полгода до смерти Брежнева. Вступив в партию в 1941 году в окопах под осаждённой Москвой, он через 40 лет отнес билет в райком партии, рискуя и должностью, и семьей. Его, к слову, хотели обвинить во всех тяжких грехах, лишить работы и даже объявить сумасшедшим. Но заступничество самого генсека, которому он писал «письма о попранной справедливости», защитило его от местных лицемеров.

А в 1992 году в выходе из партии уже не было ничего героического… Скорее действо это было трагикомическим… К тому же, мало кому известно, что в феврале 1992 года Адалло вышел на пенсию, ведь работа в Союзе писателей Дагестана образца 1992 года, где не было ни света, ни тепла, а на зарплату можно было купить полботинка, его больше не прельщала… А тут такой общественный резонанс… Такая непомерная отвага – наплевать на то, что уже оплевано и растоптать то, что уже растоптано…

И Огрызко радостно восклицает: «Адалло неожиданно оказался у руля народного фронта аварцев. У него появилось немало сторонников. Десятки тысяч людей пошли за своим поэтом. Но политический лидер из него получился слабый. Я уже сотни раз писал о том, что литература – дело одинокое. В отличие от политики, где, наоборот, очень многое решает команда. А у Адалло надёжной и умной команды не оказалось. Отсюда – его драма и куча наделанных ошибок».

Всё это мог написать человек, абсолютно ничего не смыслящий в политической ситуации в Дагестане начала 90-х годов… Никакие тысячи и даже сотни за Адалло не пошли. Да и политическим лидером аварского движения стал вовсе не он, а молодой тогда еще Гаджи Махачев, фигура в  те годы совершенно новая и противоречивая для многих…

Чтобы полнее раскрыть образ Адалло в начале 90-х, ставшего еще и редактором исламской газеты в Дагестане и позиционировавшего себя как борца за чистоту веры, нельзя не процитировать его стихотворение в переводе Г. Плисецкого, вошедшее в сборник стихов Адалло «Мой аул», изданный в советские годы:

«Родня мне обычное имя дала:

как многих, назвали меня – Абдулла.

Лет десять прошло, и какой-то мудрец

мне имя мое объяснил, наконец:

«Раб божий, аллаха слуга – Абдулла!»

Вот что это значит. Такие дела.

Я громко смеялся. Я жизни был рад.

Не знал я такого понятия – «раб».

Веселым казался мне мир и простым.

С годами, однако, восторг поостыл.

Я понял в течение этих годов:

полно в этом мире богов и рабов.

Нашел я того старика – знатока

по части арабского языка:

«Аллаху служить не желаю, старик.

Как там «справедливость»! Узнай-ка из книг!»

Я стал – Адалло. Но почти что у всех

в ауле моем это вызвало смех.

Ведь так же звучит и читается так

аварское слово: «блаженный», «чудак».

Не могу не сказать еще об одном. Прочитав статью Огрызко, складывается впечатление, что известный литературовед и собиратель биографий российских писателей неожиданно стал собирателем самых низкопробных дагестанских окололитературных сплетен, на основании которых делает громкие псевдоисторические заключения. Источники этих сплетен, не решающиеся очернять лично память Расула Гамзатова и историю современной дагестанской литературы, чужими руками (точнее пером) хотят измазать грязью все вокруг только для того, чтобы обелить свое собственное имя и выпячивать себя на фоне принижения других.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ:

http://akhmedof.livejournal.com/10289.html

3 ноября 2012 года

Марина АМЕДОВА

Мурад Ахмедов

Воспоминания дочери Расула Гамзатова об отце - Часть 3

Салихат ГАМЗАТОВА

Воспоминания об отце (Часть 3)

664534_544103055603050_1913169994_o

Начало здесь:

http://akhmedof.livejournal.com/9307.html

http://akhmedof.livejournal.com/9711.html

Хочу привести еще один, очень показательный факт. Летом 1998 г. в результате террористического акта трагически погиб муфтий Дагестана Саид-Мухаммад-Хаджи Абубакаров, а в сентябре папе должно было исполниться 75 лет, и он отказался от празднования юбилея, хотя, как известно, он никогда не демонстрировал свою религиозность и нигде не обнародовал причины, по которым он отказался праздновать такую круглую дату. Я помню, как зайдя в кабинет к папе, увидела родителей, обсуждающих эту тему. Скажу, что совсем немного людей, особенно, среди людей искусства, могли бы поступить так, как мой отец, ведь было совершенно неизвестно, доживет ли он до следующей круглой даты. Папа был именно человеком, способным на поступки без рекламы, без пафоса и шума. Эту же черту он ценил в горском характере:

«Умеешь ты печаль сурово

Встречать без слез, без суеты,

И без веселья показного

Умеешь радоваться ты…»

Думаю, наверное, неслучайно Аллах дал ему возможность дожить до 80-летия и так красиво встретиться на прощание со всеми, кого он любил и кто любил его и в Махачкале, и в Москве, и в родном Цада.

Говорить о папе можно так много. И всегда вспоминается только хорошее. Воспоминания отражают и те отношения, которые были у него с людьми и самих людей. Кто-то вспоминает, как они пили с папой, поэты – его поэзию, размах его личности. В моей памяти остались восприятие личности папы, свет его души, его улыбка, смех. Его нет с нами уже семь лет. А все, что он делал, осталось неизменным: его прекрасная поэзия и его дела. Сколько людей вспоминают его. Меня приглашают на вечера, я встречаю людей, с которыми он общался, слышу только доброе, только светлое, и вспоминаю его так же светло и радостно. Папа не гулял со мной как, наверное, гуляют многие папы с детьми, не вел воспитательные разговоры, и я даже не знаю, что еще делают «хорошие» папы, но он всегда дарил радость всем вокруг. И это чувство радости осталось во мне, как и, наверное, в сердцах очень многих людей, с которыми он общался.

В те же годы, когда после смерти мамы, мы жили вместе, папе пришло письмо от женщины, которая в 70-е или 80-е годы (сейчас не помню точно), работала в Танзании в советском постпредстве врачом. Папа прилетел в Танзанию в составе какой-то делегации, и у него заболело сердце. На следующий день все прошло, но доктору очень хотелось посмотреть страну вместе с делегацией, и она попросила папу, сославшись на плохое самочувствие, взять ее в составе делегации сопровождающим врачом. По его просьбе она поехала в составе группы, а потом написала ему: «Я всегда знала, где Вы находитесь: где были Вы  было больше всего людей, и был слышен смех». Она прислала папе фотографию, сделанную в это время, и написала слова благодарности: ведь если бы не он, она не смогла бы увидеть страну, в которой работала. Она очень верно заметила эту особенность: там, где был папа – там всегда был и смех, и радость.

Я говорю, что не очень много помню историй, лично связанных со мной, когда папа делал что-то специально для меня, но один случай помню очень хорошо. Как-то в нашем доме сломалось отопление. Мастер должен был прийти только утром. Мама была в это время в отъезде, и мы с папой были вдвоем. В довершение к этому на нашей улице отключили свет (такие ситуации в 1990-е гг. в Махачкале случались довольно часто. В наших энергосетях периодически что-то ломалось). Дома было так холодно, что, пусть это не покажется преувеличением, я и папа даже надели уличную одежду и сапоги. В этот же вечер папа был приглашен на какую-то встречу. За ним заехал военком РД М. Т. Тинамагомедов Папа несколько раз спросил, как я останусь одна в таких условиях. Конечно, приятного было мало, но остаться одной в своем доме мне казалось нормальным. И я его успокоила, что причин для волнения нет. Он уехал. А минут через 20 кто-то постучал в дверь. Я подошла и увидела вернувшихся папу с Магомедом Тинамагомедовичем. На мой вопрос, почему они вернулись, Магомед Тинамагомедович ответил: «Расул Гамзатович просто волновался, как ты будешь одна, и вернулся». Папа же ничего не сказал, было около 9 часов вечера, и он пошел отдыхать. Утром отопление починили, свет дали. Прошло столько лет, а я вспоминаю бедного папу, вернувшегося в холодный дом, чтобы я не была одна, вместо того, чтобы провести вечер с людьми в комфортной обстановке. При этом он не говорил мне каких-то слов, что волнуется и т.д. Он просто вернулся.

Сколько слов я могла бы сказать о папе. У него есть восьмистишие о поэтах. Один воспевал только хорошее, а второй обличал плохое.

«Расстался третий с временем лихим,

Прослыв великим, смерти неподвластным.

И все, что плохо, он назвал плохим,

А что прекрасно, он назвал прекрасными».

Мне всегда кажется, что эти строки о нем. Он сумел назвать прекрасное прекрасным, а плохое плохим. Эти слова могут показаться простыми, и даже банальными, а на самом деле, в них очень глубокий смысл – он умел видеть жизнь, события в их многогранности, такими, какие они есть. И в жизни папа часто говорил: «Не надо сложное упрощать, а простое усложнять». В его поэзии есть и грустное, и веселое, драматизм и восхищение красотой. Он написал очень много таких слов, которые, как он говорил в одном стихотворении, «спасительны» для человека: «берегите друзей», «берегите матерей», «берегите детей» и много других, став для людей тем настоящим другом, о котором писал в своих стихах .

Помню, как один известный ученый из Москвы, наш гость, сказал: «В стихах вашего папы, как в энциклопедии, я нахожу ответы на любой вопрос». Я тогда пошутила, передав его слова папе: «Зачем искать ответы, как в энциклопедии, ведь у него свои чувства, мысли».

А сегодня я сама воспринимаю папину поэзию как бесценный духовный опыт живого и мудрого, благородного человека. И сама часто вспоминанию папины строки из стихотворения «Пожелание»:

«Я желаю всем друга такого,

Что в тяжелый и в радостный час

Произнес настоящее слово,

Что спасительным будет для вас».

Он и сам стал для многих людей таким другом. Для меня он навсегда остался воплощением того, каким должен быть человек – добрым, щедрым, снисходительным. В последние годы он любил повторять: «Не оспаривай глупца».

В советские годы, когда он занимал должность члена президиума Верховного Совета СССР, он помогал очень многим. Аллах проверяет человека властью. И, я думаю, вся наша семья должна быть благодарна Аллаху за то, какие добрые дела дал он осуществить нашему отцу. Магомед Ахмедов рассказал, как в начале 80-х в Союз писателей Дагестана приехала группа пожилых людей из одной кавказской республики. Приехавшие рассказали трагическую историю: молодой парень стоял на остановке с матерью, подъехал автобус. Сын стал помогать матери войти внутрь. Но водитель из чувства национальной неприязни стал выталкивать женщину, и она упала на землю, ударившись головой. Парень заскочил в автобус и в гневе нанес ножевое ранение водителю, который вскоре умер. За убийство на почве национальной неприязни он был приговорен к расстрелу. Папа записал имя этого парня и ходатайствовал о том, чтобы в этом деле формулировку «национальная неприязнь» заменили на «состояние аффекта». Его доводам вняли, и расстрел был заменен 15 годами тюрьмы. Вернувшись из Москвы, папа пошутил: «Магомед я выполнил твое поручение». И М. Ахмедов рассказал, как у стариков текли слезы, когда они узнали, что их родственник будет жить. Жалко, что папа много мне не рассказывал о своих делах. Именно поэтому, узнавая о нем все новое и новое, я еще больше понимаю, каким редким благородным человеком был мой отец.

Иногда, даже совершенно случайно, я нахожу подобную информацию, например, в энциклопедии «Кто есть кто в России», выпущенную в Москве издательством Олимп в 1998 г. Там я прочитала: «Свое высокое положение в номенклатурной иерархии Гамзатов часто использовал для помощи друзьям и попавшим в беду литераторам, за что снискал в литературных кругах добрую славу». Приятно сказать, что к данному изданию наша семья не имеет никакого отношения – эта не та энциклопедия, где надо отметить определенное количество страниц и дать любую информацию. О её существовании я узнала совершенно случайно – моей дочке в школе дала эту книгу ее подруга. Папа же, к сожалению, никогда не рассказывал, как он помог кому-то, и даже о получении, благодаря его помощи, огромного бюджета для г. Буйнакска я узнала из статьи того же господина Дугричилова. Я не помню это время, но хорошо помню, что папу все время разные люди просили в чем-то помочь. Позже я услышала ставшую крылатой папину фразу: «Дагестан – это республика, а не заготовительный пункт». Другой человек повторил мне папины слова: «В городах живет население, а народ живет в горах». На папином вечере Г.А. Бучаев сказал, что помощь Расула Гамзатовича в создании всех материально-технических объектов Дагестана могла бы стать темой целого исследования и, я думаю, он прав. Вспоминаю папины слова: «У нас все делились на славный рабочий класс, славных работников сельского хозяйства и интеллигенцию. И многим кажется, что те, кто не рабочий класс и не работники сельского хозяйства – интеллигенция. Но интеллигент – это редкое явление».

Какие-то папины слова, фразы стали уже забываться, и, слушая рассказы о нем, я вдруг вспоминаю то, что уже, казалось, не помню. В недавно выпущенной книге «Неизвестный Гамзатов», составленной поэтом и журналистом Шамхалом Дибировым, к сожалению, трагически погибшим в этом году, я прочитала его воспоминания и была тронута его искренними чувствами к моему отцу и описанием того, как он уходил, а папа стоял на крыльце дома. И вспомнила, как, провожая гостей, папа иногда шутил: «Уходящий, оглянись, кого ты оставляешь»… А я уже стала забывать эту папину фразу.

Читая воспоминания Гадиса Гаджиева, я вспомнила, что иногда, когда папе что-то не нравилось, он говорил: «Это новая форма угнетения малых народов». Когда хозяйка, если это было в доме близких ему людей, или мама слишком пафосно накрывала на стол или требовался какой-то излишний этикет, он говорил: «Такая высокая культура меня угнетает». Человека, которому приходилось слишком долго терпеть надоедливые речи или в каких-то других случаях, а иногда и себя в подобных ситуациях он, шутя, называл: «Героем социалистического терпения».

Одному человеку, который хотел заниматься несколькими делами сразу, папа сказал: «Не надо заниматься всем сразу… Как гусь, что немного поет, немного плавает, немного летает, но ничего не делает хорошо».

Папа мог найти неожиданное слово в любой ситуации. В больнице его навестили наши друзья, папа, как всегда, стал их угощать, налил коньяк. Один из гостей стал отказываться, сказал, что за рулем. Папа пошутил: «Один человек пил и целой страной управлял, а ты не можешь машиной». Любой ситуации он мог придать яркие краски, перевернуть ее. Это было действительно великое свойство – взглянуть иначе, не зацикливаться на своем.

Один забавный случай рассказал мне Магомед Ахмедов, нынешний председатель Союза писателей РД. Союзу писателей, естественно, в советские годы были выделены квартиры, но часть квартир была отдана морякам Каспийской флотилии. В число отобранных квартир попала и квартира одного дагестанского писателя. В гневе он ворвался в кабинет моего отца и стал требовать свою квартиру. Папа позвал руководителя секции, в которую входил этот писатель, и сказал: «Объясните, пожалуйста, своему товарищу, что у союза писателей Дагестана нет арсенала, чтобы воевать с Каспийской флотилией».

А вот другой штрих к портрету папы, рассказанный мне тоже Магомедом Ахмедовым. Будучи заместителем папы, Магомед Ахмедович писал от его имени многочисленные письма с самыми разнообразными просьбами дагестанских поэтов и писателей. Поручая ему составить очередное письмо, папа говорил: «Напиши так, чтобы они заплакали и помогли».

В папином характере всегда было много детского, ребяческого. За несколько дней до его восьмидесятилетия, родственник моего мужа Саид-Ахмед, который сопровождал папу, когда ему надо было куда-то пойти, поехал помыть машину и нечаянно стукнул ее. Очень расстроенный он вернулся домой, рассказал об этом моему супругу, и тот, в свою очередь, сказав папе о случившемся, попросил не ругать Саид-Ахмеда. Но папа весело блеснул глазами и сказал: «Давай его напугаем». Сам папа не раз говорил: «Меня никто не боится: ни на работе, ни дома». Магомед Ахмедов, долгое время работавший с папой рассказывал, как папа ругал его за что-то неподготовленное и говорил: «Я тебя увольняю». А он смеялся и отвечал: «Расул Гамзатович, вы меня сегодня уже уволили». Союз писателей вообще всегда был организацией, в которую входили люди очень ярких и разнообразных характеров. И мне вспоминается забавный случай, рассказанный нашим водителем. Одно время, в конце 80-х,  оргсекретарем у папы работал один аварский поэт. Папа был в отъезде, и кто-то из писателей запустил шутку, что уже совершенно точно известно, что Расула Гамзатова снимают с должности председателя СП, а на эту должность назначают его. Другой писатель, зайдя в его кабинет, застал незадачливого оргсекретаря сильно расстроенным и почти в слезах. «Что случилось?», – спросил он у него.  «Расула снимают, – ответил тот, – а назначают меня. Как я посмотрю в глаза Патимат Саидовне?» (моей маме – С.Г.). Перспектива встречи со «снятым» Расулом Гамзатовым его совсем не пугала.

В характере моего отца не было ничего от тех кавказских мужчин, которые громко и грозно провозглашают и на работе и в семье свое, порой весьма недалекое мнение, как истину последней инстанции. Папа, напротив, был умным и понимающим, видевшим суть людей человеком (это я и сама прекрасно понимала и неоднократно слышала от других людей), но не спешившим выносить приговор, говорить обвинительное слово.

Конечно, в моих воспоминаниях предстает во многом идеальный образ человека. Что ж, я его видела и знала именно таким. Его единственная слабость, слабость большинства поэтов, вредила, прежде всего, ему самому, а не кому-то, а любителей пользоваться ею, извлекая пользу, было всегда немало. Я когда-то давно прочитала выражение: «С Пушкиным умнеют все, кто способен умнеть». Я применила бы эти слова по отношению к папе, и как к человеку, и как к поэту: «С Расулом Гамзатовым становились и становятся лучше все, кто к этому способен». Папы нет уже семь лет. Но до сих пор я, встречая тех, с кем он общался, слышу добрые слова о нем. Эти слова приходят из разных мест.

Год его смерти совпал с его восьмидесятилетием. В этот год каждый национальный театр Дагестана поставил спектакль по его произведениям. В конце года была проведена итоговая конференция. Артистам были выданы денежные премии. После коллегии несколько артисток Кумыкского театра подошли ко мне, сказали добрые слова о папе и фразу, которая очень тронула меня: «Баракат вашего папы и сейчас нам помогает». Он действительно был баракатным. (Баракат во многих языках Дагестана значит – «удача, благополучие»).

На его могиле я встречаю людей, порой незнакомых, которые приходят к ней: кто-то помолиться, кто-то просто почтить его память, и все – вспомнить его.

В первый же вечер, посвященный его памяти, проведенный вскоре после его смерти, занимавшая в то время должность заместителя председателя Государственного Совета РД Такибат Алаутдиновна Махмудова, которая сопровождала папу по поручению правительства в Сочи на вручение ему В.В.Путиным ордена Андрея Первозванного, открывая вечер, начала говорить, но не смогла продолжить речь, из-за внезапно нахлынувших слез.

В самых разных местах встречаю я людей различных профессий: гардеробщиц, которые подавали ему пальто, медсестер, врачей, которые его лечили, учителей, у которых я училась и которые помнят его (которым я всегда со школьных лет до последнего папиного вечера несла билеты на литературные праздники), его коллег-писателей, преподавателей университета и многих других людей, которые с восхищением говорят о его простоте, человечности и о том, что пережили его смерть, как личное горе. В их словах я слышу искреннюю боль о поэте, который стал для них близким, дорогим человеком. Молодые преподавательницы университета рассказывали мне, как на высоких каблуках они шли за его гробом от Русского театра до начала горы Тарки-Тау и не могли пойти дальше – столько было людей. Преподаватели одной из школ вспоминали, как они с учениками приехали в Цада, чтобы посетить дом-музей Г. Цадасы – папиного отца, еще не зная, что в этот день папы не стало, и в Цада узнали о его смерти. Они говорили, как смотрели на Цадинские горы, и, увидев пролетающих журавлей, плакали.

Когда его не стало, в дагестанские газеты обычные люди (не профессиональные поэты) присылали стихи о нем. Несколько из этих авторов  наши знакомые, большинство же – нет. Эти люди потом рассказывали мне, что ночью 3 ноября не могли уснуть и написали стихи, посвященные папе. Спустя год после смерти папы, фонд, который носит его имя, собрал уже написанные произведения и объявил конкурс на лучшее стихотворение, посвященное памяти поэта. Эти произведения, объединенные вместе, вышли в сборнике «Песни прощания». Думается, немногие поэты получили такой поэтический отклик от простых людей, в жизнь которых вошла их поэзия. Один из авторов так написал о моем отце: «Ты один лишь стал пророком своего отечества, Расул».

Когда-то папа написал: «До биенья последнего людям посвящается сердце мое». Эти слова – не поэтический вымысел. Он так и прожил свою жизнь, любя ее, любя людей.

Хочу вспомнить один случай на юбилейном вечере в честь его восьмидесятилетия в Республиканской библиотеке, которой теперь присвоено его имя. Папа сидел рядом с ведущими в маленьком президиуме, а я в зале. Выступали люди, папа сидел, закрыв глаза и, казалось, очень уставший, он находится где-то далеко от происходящего или спит. В конце вечера ему дали слово, и он начал читать звучным красивым голосом свою поэму на аварском языке «Времена и дороги». Лицо его, как всегда, когда он читал стихи, стало живым и выразительным. А сидящий за моей спиной мужчина удивленно и громко произнес: «А я думал, он спит».

Вспоминаю еще один интересный факт, раскрывающий папино отношение к своему творчеству. В год его 80-летия довольно часто по ТВ показывали фильмы о нем, и папа как-то не особенно на них реагировал. И даже как-то прокомментировал: «Зачем так часто показывать фильмы обо мне – это надоест людям». Ближе к сентябрю к нам домой стали особенно часто ходить школьники, дети с воодушевлением читали его стихи. Я помню, как папа был тронут и рад, он смотрел на ребят, и в глазах его блестели слезы. Я спросила его: «А ты же не очень радовался, когда показывают о тебе фильмы». Он сказал: «Зачем показывать обо мне фильмы? Я хочу, чтобы читали мои стихи».

На всех вечерах, посвященных папе, когда я вижу, как читают его стихи школьники и даже дети из детских садов, я вспоминаю папу и думаю, что его желание исполняется. И, как мужчина, удивившийся, что папа бодрствовал на своем вечере, думаю, наверное, нам тоже только кажется, что он спит, а он по-прежнему говорит с нами.

Папа написал:

«Я памятник воздвиг себе из песен –

Он не высок тот камень на плато,

Но если горный край мой не исчезнет,

То не разрушит памятник никто.

…На карте, что поэзией зовется,

Мой остров не исчезнет в горной мгле

И будут петь меня, пока поется,

Хоть одному аварцу на земле».

Конечно, его поют и будут петь не только аварцы, папа сделал гораздо больше. Многие его стихи обретают сейчас удивительное звучание. Как написал он:

«Помимо тех друзей, что есть вокруг,

На свете существует тайный круг

Моих друзей незримых, неизвестных…

Я тоже чей-то неизвестный друг».

Он действительно стал другом многих тысяч людей, другом настоящим. И круг этих друзей только растет.

Память о моем отце продолжает жить в сердцах всех, кому он стал дорог, в жизнь которых вошло его «настоящее слово», кто сохранил в памяти обаяние его удивительной яркой личности.

В детстве я часто огорчалась, что моих родителей почти никогда не бывает дома. Я помню, как моя сестра Патимат рассказывала, как была удивлена, когда одна девочка в ее классе стала плакать, что мама уехала на несколько дней. Она не могла понять, в чем причина ее слез: мы привыкли, что наши родители отсутствуют по несколько месяцев. Но сейчас, когда их нет в физическом смысле, они так плотно присутствуют в нашей жизни, так много людей помнят их, как, наверное, бывает не у многих. И в этом смысле мой отец не ушел из моей жизни, он рядом со мной, и эта история только продолжается. И, думаю, мой папа, дал мне самое главное – по-настоящему добрую память о нем.